• Narrow screen resolution
  • Wide screen resolution
  • Increase font size
  • Decrease font size
  • Default font size
  • default color
  • green color
  • blue color
Member Area
You are here: Главная arrow Дoкумeнты arrow Протокол допроса ранее осужденного Л.Л.Оболенского (12.04.1989)

Протокол допроса ранее осужденного Л.Л.Оболенского (12.04.1989)

УПРАВЛЕНИЕ КОМИТЕТА ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ СССР ПО ЧЕЛЯБИНСКОЙ ОБЛАСТИ
ПРОТОКОЛ
Допроса ранее осужденного Оболенского Л.Л.

12 апреля 1989 г. Город Миасс. Следователь Следственного отдела УКГБ при СМ СССР по Челябинской области капитан Шарипов Ф.Ф., по поручению начальника следгруппы ООО КГБ СССР по ОдВО подполковника Миронова В. допросил по месту жительства в качестве ранее осужденного с соблюдением ст. ст. УПК РСФСР.

  1. Фамилия, имя и отчество — Оболенский Леонид Леонидович
  2. Год рождения — 1902 г.
  3. Место рождения — г. Арзамас Горьковской области
  4. Национальность и гражданство — русский, гражданин СССР
  5. Соц. происхождение — из служащих
  6. Семейное положение — женат
  7. Образование и специальность (какое учебное заведение окончил, где и когда) — высшее, режиссер
  8. Партийность — беспартийный
  9. Место работы и должность — пенсионер
  10. Правительственные награды — нет
  11. Отношение к воинской обязанности — невоеннообязанный
  12. Судимость (когда, каким судом, по какой статье УК, мера наказания и отбыл ли ее) — 2 ноября 1945 г. был осужден военным трибуналом Кишиневского гарнизона по ст. 54-1 п. «б» УК УССР к 10 годам лишения свободы в ИТЛ.
  13. Постоянное местожительство — Челябинская обл., г. Миасс, ул. Чернышевского, д. 27, кв. 41
  14. Паспорт (№, когда и кем выдан) — XI-ИВ № 723276, выдан 20 марта 1981 г. 4 отделением милиции ОВД Миасского горисполкома Челябинской обл.

Допрос начат в 11 часов 00 минут.
Допрос окончен в 20 часов 10 минут.

 

На предложение рассказать все известное ему по делу, в связи с которым он вызван на допрос, ранее осужденный Оболенский Л.Л. показал:

 

До начала Великой Отечественной войны я работал во Всесоюзном Государственном Институте Кинематографии доцентом кафедры режиссуры. Работать в этом институте я начал в 1929 году.

 

Когда началась война[,] я подал заявление на имя ректора института о том, чтобы меня взяли на фронт в народное ополчение, в связи с тем, что ректор института Файнштейн также уходил на фронт, его обязанности исполнял Желябужский Юрий Андреевич, которому я и подал заявление о зачислении меня в народное ополчение. В последующем всем, кто зачислен в ополченцы, был назначен сбор во дворе института. Даты сбора я сейчас уже не помню. Каких-либо повесток о зачислении в народное ополчение или уведомлений я не получал. Всех собравшихся по этому поводу построили во дворе института. Руководили всем сбором 4 военных человека. Под руководство одного из них — лейтенанта Санчука (имени и отчества его я не помню) я и попал. Он построил нас, разделил на взвода* и роты. Затем произвели перекличку. В том числе при этом называли и мою фамилию. Меня Санчук назначил командиром отделения. Затем нас повели на Белорусский вокзал, где погрузили на поезд и повезли в западном направлении. В поезде мы доехали до Вязьмы. Далее стали двигаться пешком. В Вязьме нас вооружили, мне при этом дали винтовку польского производства (настоящего ее названия не помню) и 120 патронов к ней. Из Вязьмы нас повели в западном направлении. При этом нас иногда останавливали[,] и мы занимались рытьем земляных укреплений или же боевым обучением (стрельбой из винтовок и т.д.) [.] Несколько позднее нам выдали обмундирование. Оно представляло из себя гимнастерку, брюки-галифе, обмотки, ботинки, пилотка*. Каких-либо знаков различия: погон, кокард не было и нам их не выдавали. Во время одной из остановок я встретил бывшего ректора нашего института Файнштейна (имени его и отчества сейчас не помню). Он был в форме старшего лейтенанта. Во время этой встречи он передал мне кинопленку в контейнерах, киносъемочный аппарат «Дебри-интервью», штатив. Все это находилось в телеге, запряженной лошадью. Управлял ею возница, какой-то незнакомый мне мужчина в военной форме. Файнштейн вручил мне все это для того, чтобы я обеспечил сохранность этого имущества. При этом присутствовал Сергей Скворцов (отчества его не помню), мой бывший ассистент по кафедре в институте. В настоящее время его в живых нет – он умер в середине 1960-х годов, насколько мне известно. Сергей Скворцов был в подчиненном мне отделении. Была ли согласована с Файнштейном передача мне аппаратуры с моим командованием, я не знаю. После передачи Файнштейн сразу же ушел и я не успел его о чем-либо рас[с]просить. Какой-либо съемки мной или в моем присутствии не производилось. Насколько мне было известно[,] аппаратура была предназначена для проведения съемок боевых действий. Но кто должен был конкретно этим заниматься, я не знаю. Была ли создана в 38 полку, где я находился, официальная съемочная группа, мне неизвестно. Мне неизвестно также[,] был ли я включен в нее, если она была создана. Куда сдавалась отснятая пленка, если производилась съемка, мне неизвестно. Где сейчас можно произвести ее розыски[,] я не знаю. В качестве ополченца я был зачислен в З8 полк. Каков был номер нашей войсковой части, я не знаю, мне об этом никто не сообщал. Какой райвоенкомат организовывал наш призыв в народное ополчение, я не знаю.

 

В один из дней, когда мы находились в движении (место, где это произошло, мне неизвестно), вдруг началась стрельба, движение стало беспорядочным. Возница мой бросился бежать, но я вернул его, и мы спрятались в окоп, так как в это время шла стрельба. Когда она утихла, мы увидели, что к нам приближаются два немецких солдата с автоматами. Моя винтовка в это время находилась в телеге. Патронов к ней у меня оставалось две обоймы: одна в винтовке и одна в кармане. Другого оружия у меня не было. Немцы велели мне и вознице вылезать из окопа, после чего повели нас на окраину какой-то деревни (название ее мне неизвестно). Уйти с отступающими нашими войсками я не смог, так как в тот момент была полная неразбериха и понять, куда нужно было двигаться, было невозможно. Всех захваченных в плен собрали на краю неизвестной мне деревни. Далее кто-то из немцев обратился к нам с вопросом, умеет ли кто-нибудь говорить по[-]французски. Я ответил, что владею этим языком. Затем меня подвели к немецкому офицеру и он по[-]французски мне велел помогать в переносе советских раненых в сарай, на край деревни. Я стал выполнять эту работу. В сарае я увидел, что раненых перевязывает Александр Крук (отчества его не помню) — бывший декан операторского факультета нашего института. После войны от Скворцова я узнал, что Крук во время войны погиб, будучи в партизанах. После этой встречи я больше с ним никогда не встречался и о его судьбе узнал только после войны. Из числа известных мне ополченцев вместе со мною был пленен Арансон Мока (полного имени его не знаю) — бывший студент художественного факультета ВГИКа. Его дальнейшая судьба мне неизвестна. Других ополченцев, плененных в месте со мной, я сейчас уже не помню.

 

В последующем меня в числе других военнопленных привезли в г. Ельню, а оттуда поездом в г. Мосбург, в Германии, недалеко от Мюнхена. Там нас поместили в лагерь для военнопленных. В этом лагере я находился до осени 1943 года. Заключенных лагеря и меня в том числе, использовали в основном в работах в сельском хозяйстве у местных жителей. Официально лагерь именовался «Шталаг – VII А». Процедура приема туда вновь прибывших заключенных была такова: сначала производили медосмотр, затем записывали фамилию, имя и отчество, а также номер войсковой части, в которой проходил службу до пленения. Каких-либо анкет не заполняли, отпечатков пальцев не брали. О том, знаю ли я иностранные языки[,] меня никто не спрашивал и насколько я помню нигде об этом не записывалось. В период нахождения в лагере меня каким-либо допросам не подвергали и о том, что я по линии Внешторга выезжал в Германию в 1929-1930 г.г. я ни кому не сообщал.

 

Осенью 1943 года, более точной даты не помню, меня вызвал к себе писарь лагеря (имени и фамилии его я не знаю) и сказал, что формируется команда, которая будет направлена на восток. Сам этот писарь мне рассказал о себе, что является выходцем из России и в годы революции состоял в армии Врангеля. Вероятно сочу[в]ствуя мне, как русскому по национальности, он предложил мне зачисление в эту команду. Эта команда была предназначена для ремонта автомобильной техники. Я согласился[,] и он записал меня в эту команду в качестве электрика, хотя на самом деле специальности электрика не имел. Я согласился быть зачисленным в эту команду потому, что хотел во чтобы то ни стало попасть на свою Родину. Какого-либо денежного довольствия в период моего нахождения в ремонтной команде я не получал. Как называлась эта команда официально[,] я сейчас не помню. Зачисленным в нее военнопленным выдавался паек. Всего нас военнопленных в этой команде было 10 человек. Кого-либо из них по именам и фамилиям я сейчас уже не помню. Находились в этой команде мы в качестве военнопленных. Нас охраняли 2 фельдфебеля и 2 солдата. Нас переодели в специальную форму одежды, которая представляла из себя серого цвета гимнастерку, брюки, головной убор и обувь.

 

Каких-либо знаков военного различия на форме не было. На спине латинским шрифтом были нанесены две буквы "SU", такие же буквы были написаны и на брючинах. Это были заглавные буквы от слов "Советский Союз". На шее у меня висел жестяной жетон с номером. Это был мой лагерный номер (начинался на цифру 6, всей цифры сейчас не помню). Какого-либо оружия нам не выдавалось. Проходя службу в этой команде я мог совершить побег. В последующем я это сделал. Команда наша передвигалась на двух грузовых автомобилях. Постоянной дислокации у нас не было. Мы прибыли под Сталинград под станицу Морозовскую. Едва мы разместились, как налетела советская авиация и началась бомбежка. Все стали разбегаться. Пользуясь суматохой я вышел из расположения станицы и пошел наугад, пока не попал в станицу Лозную. Тан меня пустила к себе в дом неизвестная мне женщина. Она же дала мне гражданскую одежду, узнав, что я советский военнопленный. Когда я находился у нее в доме, неожиданно вошли туда немецкие солдаты. Как впоследствии выяснилось — австрийцы. Я сообщил им о себе, что был в составе ремонтной команды, где попал под бомбежку и отбился от нее. Они велели мне остаться при них и быть конюхом при лошадях. Как я узнал затем, это была ветеринарная команда, которая занималась тем, что[,] передвигаясь по расположениям частей[,] занималась лечением лошадей. В период моего нахождения в этой команде, а также в команде по ремонту автотехники мне в каких-либо боевых действиях принимать участия не приходилось, так как эти подразделения в стычках с советскими войсками, с партизанами или в карательных акциях против населения участия не принимали. Я остался при ветеринарной команде, так как не знал, что мне делать дальше. На какое-либо довольствие меня не ставили, денег или продуктового содержания я не получал. На всю обслугу они давали деньги, на которые покупались продукты питания. Выдачу денег производил фельдфебель (имени его и фамилии* не помню). Меня он назначил завхозом и поэтому деньги на продукты получал я. В каких-либо ведомостях при этом я не расписывался и расписок в получении денег не давал. Одет я был в гражданскую одежду. В качестве добровольца в немецкую армию меня не оформляли и я таковым туда зачислен не был. Сотрудники контрразведки меня не допрашивали, присяги я не принимал. Солдатской книжки также не получал. Соответственно курса военной подготовки я не проходил. Каких-либо наград или других поощрений от немецкого командования я никогда не получал.

 

Отпуск в период моего нахождения у немцев мне не предоставляли. Форму немецкого военнослужащего я никогда не носил. Денежного содержания, а также личного оружия я у немцев не получал. Медицинских осмотров не проходил. Находясь в составе ветеринарной команды в качестве конюха и завхоза[,] я передвигался вместе с нею. Именовалась эта команда 306 ветеринарной ротой. Я пользовался определенной свободой передвижения и мог бежать. В последующем я бежал от немцев.

 

С оберлейтенантом Хандшуком я никогда личного знакомства не имел и лично беседовать с ним мне не приходилось. Это имя мне знакомо. Мне известно, что он был офицером разведки в штабе дивизии, к которой была причислена ветеринарная рота. Заданий от него на проведение антисоветской агитации и пропаганды среди советских военнопленных я никогда не получал. Не получал от него заданий и на выявление политических настроений среди солдат. Кого-либо из советских граждан, находившихся при ветеринарной роте[,] я сейчас уже не помню. Судьба никого из них мне неизвестна. О том, что мной интересовался Хандшук[,] мне ничего неизвестно. Позднее мне выдали форму военного типа, но без знаков различия. Наша команда постоянно меняла место расположения. Постепенно мы оказались в Молдавии, недалеко от Тирасполя, в селе Анновка. Когда мы стояли в этом селе, осенью 1944 года, однажды (точной даты не помню), я переоделся в гражданскую одежду, которую мне дал местный крестьянин по фамилии Золотарев (имени его и отчества не помню) и бежал из расположения роты. В период моего нахождения в ветеринарной роте мне довелось познакомиться с офицером в звании капитана «Русской освободительной армии», как именовали себя власовцы, Яруцким (имени и отчества его не знаю). Он приезжал в роту несколько раз с целью вербовки в РОА советских военнопленных. Пытался он завербовать и меня, но я ответил ему отказом, так как не желал с ними связываться. Совместно с Яруцким я никогда не служил и переводчиком при нем не состоял. Судьба Яруцкого мне неизвестна. Что с ним стало в последующем и жив ли он в настоящее время, я не знал. Совместную с ним работу мне выполнять не приходилось. Каковы были его полномочия и обязанности, я не знаю. Сотрудничать с ним мне никогда не приходилось. Какие-либо листовки я никогда не редактировал. Лагеря с советскими военнопленными посещать мне не доводилось. Сбором какой-либо информации для Яруцкого я никогда не занимался. На переднем крае линии фронта с антисоветскими передачами по радио мне выступать не приходилось. Однажды Яруцкий брал меня с собой к линии фронта. Он тогда выезжал для выступления агитационного характера для советских солдат. Взял он меня с собой для того, по его словам, что если его ранят, то чтобы я вынес его в тыл, так как на немцев в таких случаях рас[с]читывать не приходится. Выступал он тогда используя в качестве средства усиления мегафон. Насколько я запомнил, суть его выступления сводилась к тому, чтобы советские солдаты сдавались в плен к немцам. Это был единственный случай моего совместного пребывания с Яруцким. Других случаев[,] когда мы что-то делали совместно, не было.

 

О "ХИВИ" мне известно, что так именовались советские военнопленные, добровольно помогавшие немецкой армии. Насколько мне известно, каких-либо документов им не выдавалось. Поскольку я также был военнопленным и работал у немцев, то также являлся "ХИВИ". Оружия "ХИЗН" не выдавалось, деньги выдавались только на покупку продуктов питания. Моя причастность к "ХИВИ" выражалась в том, что я работал в ремонтной команде и ветеринарной роте. "ХИВИ" имели ограниченное право свободного передвижения, т.е. отлучиться куда-либо надолго было нельзя.

 

В с. Анновка какого-либо дома отдыха для "ХИВИ" в период моего нахождения там не имелось. Кроме нашей ветеринарной роты там больше никакие подразделения не дислоцировались. "Домом отдыха" шутливо называлась ветеринарная рота из-за того, что там был облегченный режим службы. Я был завхозом среди "ХИВИ", и был назначен на эту должность фельдфебелем, о чем я уже показывал выше. Местные жители для работы в ветеринарной роте не привлекались. В связи с тем, что настоящего дома отдыха в Анновке не имелось, то и для отдыха туда никто не направлялся. Среди "ХИВИ" ветеринарной роты проводилась работа по отбору в РОА. Как я уже показывал, этим занимался Яруцкий. Других фактов такой работы мне не известно. Производился ли отбор сред и «ХИВИ» в какие-либо спецшколы, мне не известно. Генерал Келлер мне известен, он был из числа командования дивизии № 306 , в которой была наша ветеринарная рота. Лично с ним общаться мне не приходилось и в качестве агента отдела 1-Ц для работы среди "ХИВИ" он меня никогда не вербовал. Распростране[ни]ем антисоветской литературы среди "ХИВИ" я никогда не занимался.

 

Когда ветеринарная рота ушла из Анновки я не знаю, так как осенью 1944 года, более точной даты не помню, я переодевшись в гражданскую одежду ушел из расположения роты тайно от всех с целью побега и двинулся в направлении Тирасполя. По дороге я заболел малярией и в виду того, что крайне ослабел, обратился с просьбой о приюте в монастырь в с. Кицканы. Меня туда приняли. Я назвался фамилией своей жены — Судейкиным. После брака я и моя жена приняли двойные фамилии и назывались: Оболенские-Судейкины. Года своего рождения я не менял, т.е. я сообщил, что родился в 1902 году. Каких-либо заданий от немецкого командования остаться на советской территории я никогда не получал. Форму "ХИВИ" я выбросил. В монастыре я дождался прихода Советской Армии и после того, как местность была освождена от немцев я пошел в Кишинев и обратился в органы внутренних дел, где написал заявление о том, что являюсь бежавшим от немцев советским военнопленным. В какой именно орган внутренних дел я тогда обратился, сейчас не помню. После чего я вернулся в монастырь, а несколько позднее меня из монастыря забрали органы государственной безопасности.

 

На предварительном следствии я предъявленное мне обвинение по ст.ст.54-1 п."б", 54-10 ч.2 УК УССР признал полностью, дополнить его могу только тем, что по целому ряду пунктов оно не соответствует действительности. Подлинные события изложены мной в ходе настоящего допроса. В суде я не стал заявлять о том, что факты, изложенные в деле не соответствую[т] действительности, так как боялся, что будет начато новое следствие и я могу пострадать более серьезно.

 

На предварительном следствии незаконные методы ведения следствия по отношению ко мне не применялись. Каким-либо физическим воздействиям в ходе следствия я не подвергался. В то же время следователь (фамилии его не помню) мне дал понять в ходе одного из допросов, что если я не приму версию следствия, то мне будет плохо. Я этот намек воспринял и в последующем возражать не пытался.

Зачеркнутое "Тирасполь" и "предъявленном" не читать.

Дописанное "Кишинев" и "предварительном" читать.

 

Продолжение протокола допроса ранее осужденного Оболенского Л.Л. от 12 апреля 1989 года:

 

ВОПРОС: Известен ли Вам Валентин Филатов, о котором Вы давали показания в ходе того же допроса, как это следует из протокола допроса?

 

ОТВЕТ: Такого человека я не помню. Возможно, что и был такой, но мне о нем ничего неизвестно.

 

ВОПРОС: Известны ли вам Дробышев Иван, Михимов Степан, Худяков Иван, о которых Вы показали на том допросе?

 

ОТВЕТ: Никого из перечисленных мне лиц я не помню. Возможно, что среди моего окружения и были такие люди, но мне ничего о них неизвестно.

 

ВОПРОС: В ходе того же допроса Вы показали, что генералом Келлером Вам было дано задание проводить негласную работу среди «хиви» по установлению их взаимоотношений с немецким командованием, условий прохождения службы. Что Вы можете сказать по этому поводу?

 

ОТВЕТ: В действительности такого никогда не было. Я никогда не получал никаких заданий от генерала Келлера и лично с ним никогда не общался.

 

ВОПРОС: В ходе того же допроса Вы показали, что передавали добываемую Вами негласно среди «хиви» информацию коменданту «дома отдыха» Ниману. Соответствует ли это действительности?

 

ОТВЕТ: В действительности такого никогда не было.

 

ВОПРОС: Вам предъявляются собственноручно написанные Вами показания, данные Вами в ходе следствия по Вашему делу 19 июля 1945 года, из того же архивного уголовного дела. Соответствуют ли они действительности?

 

ОТВЕТ: Нет, действительности они не соответствуют. Я написал все это, так как следователь мне дал понять, что если я этого не сделаю, то мне будет куда хуже. Это было сказано следователем без какойлибо конкретизации, чем именно будет хуже.

 

ВОПРОС: В протоколе допроса из того же дела от 21 июля 1945 года на стр. 30 Вы показали, что покинули ветеринарную роту при отступлении немецких войск, при эвакуации «дома отдыха», а в ходе настоящего допроса Вы показали, что бежали из Анновки до прихода Красной Армии. Как было на самом деле?

 

ОТВЕТ: Подлинные события изложены мной в ходе настоящего допроса.

 

ВОПРОС: В протоколе допроса от 26 июля 1945 года из того же дела Вы дали показания о том, что на Вас в период Вашего нахождения в плену заполнялись различные анкеты. Имело ли это место в действительности?

Продолжение протокола допроса ранее осужденного Оболенского Л.Л. от 12 апреля 1989 года:

 

ОТВЕТ: Нет, такого в действительности не было. Я никогда не анкетировался в период моего нахождения в плену.

 

ВОПРОС: В ходе допроса 29 сентября 1945 года, как это следует из протокола допроса Вас, в указанном выше архивном деле на стр. 51 Вы показали, что имели обстоятельную беседу с обер-лейтенантом Хандшуком. Соответствует ли это действительности?

 

ОТВЕТ: В действительности я никогда личных бесед с ним не имел.

 

ВОПРОС: В протоколе того же допроса Вы показали, что занимались редактированием антисоветских листовок по заданию Яруцкого. Имели ли место такие факты в действительности?

 

ОТВЕТ: В действительности такого никогда не было.

 

ВОПРОС: В протоколе допроса от 9 октября 1945 года Вы показали, что укрылись в монастыре, боясь ответственности за то, что сотрудничали с немецкими войсками. Каковы были подлинные мотивы Вашего ухода в монастырь?

 

ОТВЕТ: Подлинные мотивы моего ухода в монастырь изложены в ходе настоящего допроса. В дополнение хочу сказать, что в ходе моего следствия, т.е. следствия по моему делу в 1945 году, следователем мне давались протоколы допросов для прочтения и я их подписывал. В предъявленных мне для ознакомления протоколах допросов из архивного уголовного дела 4037 стоит действительно моя подпись. По вопросам моей реабилитации по данному делу я никуда не обращался и чья это инициатива, мне неизвестно. О том, что Челябинское отделение общества «Мемориал» обратилось с просьбой о моей реабилитации, я узнал в ходе настоящего допроса от следователя. Что послужило причиной их обращения, мне неизвестно. Считаю, что осужден я по этому делу был несправедливо. Никаких преступлений я не совершил. Больше по данному делу мне добавить нечего».

 

 

Добавить комментарий



Защитный код
Обновить

« Пред.   След. »